Я не очень люблю слова вроде «визионер» и «медиахудожник», если ими пытаются заранее создать ощущение, что сейчас откроется портал и из него выйдет TED Talk. Но у меня правда есть довольно устойчивая внутренняя логика, вокруг которой всё крутится.
В три года я разобрал магнитофон «Маяк» и, как водится, не собрал обратно. Видимо, с этого и началась моя любовь к технике, проводам, кнопкам, внутренностям устройств и к той особой магии, которая возникает, когда ты ещё не очень понимаешь, как всё устроено, но уже очень хочешь добраться до сути. Первый компьютер у меня появился только в пятом классе. До этого я ходил к маме на работу, где мог трогать чужие компьютеры и собирать домой странный технологический лут: старую клавиатуру с DIN-разъёмом, нерабочую мышь, какую-то безымянную плату. В какой-то момент я всерьёз думал, что смогу из этого собрать полноценный компьютер, подключил всё к телевизору «Садко» и благополучно спалил плату видеовхода. Уже тогда было понятно: интересует меня не столько готовое устройство, сколько сама возможность соединять вещи между собой и смотреть, что из этого получится.
Дедушка учил меня паять и возиться с радио, у бабушки тоже был свой заход в радиоэлектронику. Они ушли рано, но эта линия во мне осталась. При этом параллельно меня всегда тянуло не только к технике. Я мечтал быть журналистом или телеведущим, ходил в музыкальную школу, занимался фортепиано, пел в хоре и очень любил пластинку Андрея Родионова и Бориса Тихомирова «512 Кбайт — Компьютерная музыка»: само название отсылает к суммарной памяти двух компьютеров Yamaha, на которых этот альбом делался. Мне всегда нравилось, что в такой музыке техника не прячется за кулисы, а становится частью образа будущего. Наверное, поэтому любимой вещью там был «Эпилог»: в моей голове очень рано встретились не два лагеря, а две тяги сразу — к электронике и к истории, к устройству системы и к человеческому голосу внутри неё.
Долгое время мне казалось, что это проблема. Что я не до конца «свой» ни у технарей, ни у гуманитариев. Потом стало понятно, что как раз это и есть моя сильная сторона. Я хорошо понимаю обе стороны и умею переводить одно на язык другого. Могу говорить про медиа с теми, кто строит системы, и про системы с теми, кто рассказывает истории. Я немного учился звукорежиссуре, songwriting и vocal production по курсам Berklee Online на Coursera, потому что звук для меня всегда был не просто фоном, а отдельной формой мышления. В общем, вся моя взрослая работа так или иначе выросла именно из этого промежуточного пространства.
Мне близок не технологический культ, а технологии как способ собрать более подходящий интерфейс с реальностью. Не ради самого стека и не ради ритуального перечисления модных слов вроде AI, XR или метавселенной, а ради того, что через них можно сохранить, показать, объяснить, прожить и перевести в форму. Здесь мне очень близка идея extended mind Энди Кларка и Дэвида Чалмерса: мысль человека не заканчивается строго на границе черепа, она опирается на внешние инструменты, среды и артефакты. Для меня это не абстрактная философия, а вполне бытовая штука. Когда я веду Obsidian, я не просто складываю заметки. Я, как и многие другие, занимаюсь внешней памятью, экстернализацией мышления и сборкой своей связности во что-то, с чем уже можно разговаривать дальше. Причём не когда-нибудь в прекрасном агентном завтра, а уже сейчас: агент в этом всём у меня вполне себе ползает.
Из этой логики вытекает почти всё, чем я интересуюсь. Меня давно занимает память: память человека, память семьи, память места, память города и вообще то, как хрупко устроено всё, что мы считаем само собой разумеющимся. Очень многое можно потерять необратимо просто потому, что никто не успел это спросить, записать, оцифровать, сфотографировать, отсканировать или хотя бы назвать. Именно поэтому меня так зацепил проект Synthetic Memories студии Domestic Data Streamers, который исследует, как генеративный ИИ может помогать человеку восстанавливать и визуализировать утраченные или незафиксированные воспоминания. Мне в этой истории важно не «смотрите, нейросеть нарисовала прошлое», а совсем другое: человек успел. Успел рассказать, пока помнит. Успел превратить внутренний образ во внешний след. Успел сохранить что-то до того, как оно окончательно исчезнет. И в этом же месте у меня в голове всегда всплывает Ghost in the Shell: не как просто красивая киберпанк-обоина, а как один из самых точных разговоров о том, что происходит с личностью, когда память, тело, сеть и сознание перестают быть вещами с понятными границами.
Та же логика работает и на уровне территории. Мой проект я.ты.город. был для меня не просто локальным медиа, а ранней школой авторства: через фото, видео, тексты и маршруты я учился смотреть на Вятку как на материал, достойный современного языка и долгой жизни. Из этого потом довольно естественно выросла MetaVyatka — попытка собрать цифровой архив региона и одновременно XR-форму разговора о нём. Здесь мне важны не «вау, 3D», а новые режимы присутствия и сохранения. После выхода статьи 3D Gaussian Splatting for Real-Time Radiance Field Rendering стало особенно ясно, что мы живём в момент, когда даже с неидеальными ресурсами можно собирать удивительно живые цифровые слепки мест, объектов и сред. Не когда-нибудь потом, а уже сейчас. И это для меня исторический шанс: не дать локальной памяти раствориться между краеведческим архивом, сгоревшим домом и бесконечной лентой соцсетей.
Мне вообще очень близка мысль, что технологии могут не стирать локальное, а, наоборот, помогать ему звучать громче. Что слова «Вятка», «XR», «биеннале» и «архив» вообще-то могут стоять в одном предложении не как ошибка матрицы, а как нормальный маршрут мысли. Хотя, честно говоря, мне нравится, когда это выглядит ещё и немного как ошибка матрицы. В этом есть тёплое ощущение советского ретрофутуризма, планетария, «Тайны третьей планеты» и той старой детской веры, что техника может не только дисциплинировать быт, но и расширять воображение.
Отсюда же мой интерес к новым медиумам. Я не застрял в одном формате и не очень верю в жёсткие границы между «настоящими» и «ненастоящими» медиа. Мне нравится рассказывать истории. Когда-то это были тексты, видео, репортажи и локальная журналистика. Потом добавились 360, XR, цифровая сценография, эксперименты в Unity и Social VR. Виртуальные пространства для меня не побег из реальности, а ещё один способ с ней работать. Иногда это про доступ. Иногда про телесное присутствие. Иногда про архив. Иногда про возможность вернуть утраченное. А иногда — про физически невозможное, которое всё равно помогает точнее сказать правду о реальном.
Например, именно Social VR дал мне довольно важный опыт того, как цифровая среда может быть человечнее алгоритмической социальной сети. В VRChat я оказывался на событиях, на которые в офлайне физически не попал бы: на шоу афро-хауса в рамках Raindance Immersive, где японская команда репетировала и выступала в одном виртуальном мире, или на открытиях и метаивентах Inloco Gallery. И это был не «заменитель жизни», а вполне реальный культурный опыт, просто собранный иначе. Исследования последних лет неплохо описывают, почему это работает: у social VR есть эффект воплощённого присутствия и непривычно сильной телесной правдоподобности, особенно когда аватар ощущается как продолжение себя, а не как маска (Human Studies, 2025; Cyberpsychology, Behavior, and Social Networking, 2023). И да, есть данные, что социальный VR действительно может снижать чувство одиночества и социальной тревоги у части пользователей (Scientific Reports, 2023). Мне это и на ощущениях всегда казалось правдой: очень уж странно сидеть в своей глубинке и внезапно танцевать у виртуального костра с людьми со всего мира.
Наверное, поэтому мне так интересна и тема AI-компаньонов. Не в режиме «вот сейчас всем заменят близость чатботом», а как очень сложный и важный узел будущего. Для меня это во многом личная тема: когда живёшь не в столице, а часть своих контекстов просто не можешь разделить с окружающей средой, особенно остро чувствуешь, как сильно человеку нужен разговорный, внимательный, вовлечённый другой. Исследования здесь уже показывают неоднозначную картину. С одной стороны, AI Companions Reduce Loneliness и другие работы фиксируют, что такие системы у части людей правда могут временно уменьшать одиночество и давать ощущение, что тебя услышали. С другой — более новые исследования показывают, что это не серебряная пуля и что в долгую всё сильно зависит от устройства человека, дизайна системы и паттернов использования (MIT Media Lab, 2025; Technology in Society, 2026). Мне близка не наивная вера в таких сущностей и не паника, а аккуратная работа с тем, что здесь действительно может рождаться новый тип интерфейса: одновременно ассистент, персонаж, собеседник, проводник по городу, инфлюенсер, архивный посредник и часть идентичности бренда. Что-то между Джарвисом, Joi из Blade Runner 2049 и очень странным, но, возможно, полезным будущим.
Здесь мне важны и культурные референсы. Причём честно скажу: часть из них я, возможно, сформулировал для себя уже по дороге к этому тексту, когда начал нормально собирать ресёрч и смотреть, кто ещё думал в похожую сторону. Так что это не список «вот мои настольные книги с пятнадцати лет», а скорее карта созвучий. Где-то я с ними давно живу, где-то просто рад, что кто-то уже хорошо проговорил похожее вслух. В этом смысле мне важны и мой пост про «Евангелион», где я уже связывал его с ИИ-компаньонами и VR, и Plastic Memories, и тот же Ghost in the Shell. Все они по-разному крутятся вокруг одной и той же штуки: памяти, одиночества, тела как интерфейса и вопроса, что именно мы вообще пытаемся сохранить, когда держимся за кого-то. Мне кажется, к физическим и тактильным компаньонам мы действительно подойдём. И лучше бы подойти к этому не с мышлением рынка быстрых дофаминовых костылей, а с нормальной этикой, субъектностью и пониманием, где заканчивается инструмент и начинается ролевая игра, за которую ты несёшь ответственность.
Отдельная для меня тема — открытая и автономная цифровая инфраструктура. Не потому что open source выглядит красиво на футболке, а потому что я живу в реальности, где доступ к платформам, моделям, инструментам и даже целым медиумам может закрываться по причинам, которые не имеют никакого отношения к качеству самой идеи. В такой ситуации особенно ценны Matrix, Element, BasisVR и вообще всё, что можно понять, поднять у себя, адаптировать под контекст и не держать на милости одной корпорации или одного политического решения. Мне близки проекты, которые устойчивы не только в идеальном интернете прошлого, но и в нашем довольно ломаном ландшафте. Там, где нужно, я спокойно думаю и про локальный сервер, и про полностью закрытый контур, и про то, как не лишать людей доступа к важному опыту только потому, что у очередной платформы сменились правила игры.
При этом я не романтизирую бедность, кустарщину и «чистое искусство» само по себе. Мне интересны и B2B-задачи, и институции, и автоматизация, если она правда освобождает людей от суеты, а не просто масштабирует её. Убрать рутину, собрать понятный процесс, высвободить внимание, сделать систему мягче к человеку — это достойная взрослая работа. Но мне неинтересно работать против человека. Я не хочу делать инструменты для цифрового мусора, фальшивого участия, серых ботов в комментариях, инфоцыганских воронок, дешёвых манипуляций и машин по выжиганию внимания. Один и тот же набор технологий может либо помочь оживить семейную фотографию, архив города или память о доме, либо сделать очередной конвейер дипфейков, давления и имитации. Мне интересно первое. Второе — нет.
С этим связана и моя настороженность к платформенной логике современного интернета. Здесь тоже правильнее говорить не «мне близка вот эта книга», а «мне созвучны такие рамки и такие тексты». Вокруг этого манифеста я отдельно порадовался, что есть, например, The Filter Bubble, The Chaos Machine и Technofeudalism. Не потому, что они выдают мне готовую идеологию под ключ, а потому, что помогают назвать проблему. Алгоритмические ленты, закрытые экосистемы и облачные феодалы давно уже не просто «удобные сервисы», а среда, которая формирует, что ты видишь, чего не видишь и как вообще представляешь себе мир. Мне хочется работать не на усиление этой тесноты, а на более свободные, человеческие и осмысленные режимы цифровой жизни.
Если совсем коротко, меня интересуют связи, вытекающие одна из другой. От разобранного магнитофона — к пайке. От пайки — к компьютерам. От компьютеров — к музыке. От музыки — к медиа. От медиа — к городу. От города — к памяти. От памяти — к XR. От XR — к AI. От AI — к вопросу, как вообще не потерять человека внутри всего этого будущего.
И да, наверное, поэтому у меня хватает времени много думать, иногда что-то даже делать и экспериментировать с довольно странными связками. Исторически я шутил, что это потому, что у меня нет жены и детей. Шутка рабочая, хотя и с лёгкой горечью. С другой стороны, именно в такой точке жизни у тебя и появляется шанс в 32 года всерьёз примерять на себя очную магистратуру в другом городе, пересобирать маршрут и проверять, насколько далеко тебя вообще может завести собственное любопытство.
Именно поэтому мне хочется работать с проектами, где есть не только ТЗ, но и нерв. Где технология помогает человеку помнить, исследовать, чувствовать, понимать, учиться, общаться и собирать более связную версию себя и мира. Где можно соединить культуру, среду, локальную идентичность, медиа, открытые инструменты и новые формы присутствия. Где у будущего есть человеческое измерение, а у пользы — форма и достоинство.
Если меня спросить о принципе пребывания на планете Земля, ответ будет довольно простой: хорошо бы делать так, чтобы благодаря тебе она не становилась хуже. В масштабе подъезда, города, команды, сервера, архива, проекта, интерфейса, разговора. Мне, видимо, и правда хочется работать именно с такими технологиями, после которых у человека становится больше памяти, больше доступа, больше ясности, больше свободы и чуть больше жизни.