Проект, обновлено 05.2026
Я не называю себя «художником» или «экспертом» — эти слова для меня тяжелее того, что в них сейчас помещается. Когда «эксперт» — это человек после двухнедельного курса, «художник» — приходящий к диффузионным нейросетям без идей и насмотренности, а SMM-специалист не склоняет числительные, но учит «стратегиям» — хочется выбирать слова аккуратно. Но у меня правда есть довольно устойчивая внутренняя логика, вокруг которой всё крутится, и с которой уже можно выходить к работам, проектам и нормальным взрослым разговорам. Ну или хотя бы к демке, которая почти не разваливается.
Если совсем сжать, я работаю со связями между технологиями, памятью, медиа и местом. Делаю тексты, видео, цифровые архивы, XR-миры, ИИ-ассистентов, городские маршруты, 3D-слепки и странные промежуточные формы, в которых локальная история, человеческое одиночество, старые фотографии, городская среда и новый софт вдруг начинают разговаривать друг с другом. Звучит как описание человека, которому нельзя было давать и паяльник, и доступ к Интернету, но, кажется, уже поздно.
Мой главный материал — связь. Между человеком и местом. Между воспоминанием и носителем. Между архивом и будущей средой, где этот архив можно не только открыть, но и прожить. Меня интересует не технология как выставка достижений народного хозяйства с RGB-подсветкой, а момент, когда она помогает чему-то человеческому стать более видимым, доступным, сохранённым или просто наконец произнесённым.
В три года я разобрал магнитофон «Маяк» и, как водится, не собрал обратно. Видимо, с этого и началась моя любовь к технике, проводам, кнопкам, внутренностям устройств и к той особой магии, которая возникает, когда ты ещё не очень понимаешь, как всё устроено, но уже очень хочешь добраться до сути. Первый компьютер у меня появился только в пятом классе. До этого я ходил к маме на работу, где мог трогать чужие компьютеры и собирать домой странный технологический лут: старую клавиатуру с DIN-разъёмом, нерабочую мышь, какую-то безымянную плату. В какой-то момент я всерьёз думал, что смогу из этого собрать полноценный компьютер, подключил всё к телевизору «Садко» и благополучно спалил плату видеовхода. Уже тогда было понятно: интересует меня не столько готовое устройство, сколько сама возможность соединять вещи между собой и смотреть, что из этого получится.
Дедушка учил меня паять и возиться с радио, у бабушки тоже был свой заход в радиоэлектронику. Они ушли рано, но эта линия во мне осталась. При этом параллельно меня всегда тянуло не только к технике. Я мечтал быть журналистом или телеведущим, ходил в музыкальную школу, занимался фортепиано, пел в хоре и очень любил пластинку Андрея Родионова и Бориса Тихомирова «512 Кбайт — Компьютерная музыка». Само название отсылает к суммарной памяти двух компьютеров Yamaha, на которых этот альбом делался. Мне всегда нравилось, что в такой музыке техника не прячется за кулисы, а становится частью образа будущего. Наверное, поэтому любимой вещью там был «Эпилог»: в моей голове очень рано встретились не два лагеря, а две тяги сразу — к электронике и к истории, к устройству системы и к человеческому голосу внутри неё.
Долгое время мне казалось, что это проблема. Что я не до конца «свой» ни у технарей, ни у гуманитариев. Потом стало понятно, что как раз это и есть моя сильная сторона. Я хорошо понимаю обе стороны и умею переводить одно на язык другого. Могу говорить про медиа с теми, кто строит системы, и про системы с теми, кто рассказывает истории. Я немного учился звукорежиссуре, songwriting и vocal production по курсам Berklee Online на Coursera, потому что звук для меня всегда был не просто фоном, а отдельной формой мышления. В общем, вся моя взрослая работа так или иначе выросла именно из этого промежуточного пространства.
Технологии для меня — способ собрать более подходящий интерфейс с реальностью. AI, XR, метавселенная — не самоцель и не список для презентации. Мне важно то, что через эти инструменты можно сохранить, показать, объяснить, прожить и перевести в форму. Здесь мне очень близка идея extended mind Энди Кларка и Дэвида Чалмерса: мысль человека не заканчивается строго на границе черепа, она опирается на внешние инструменты, среды и артефакты. Для меня это не абстрактная философия, а вполне бытовая штука. Когда я веду Obsidian, я не просто складываю заметки. Я, как и многие другие, занимаюсь внешней памятью, экстернализацией мышления и сборкой себя во что-то целое, с чем уже можно разговаривать дальше. Причём не когда-нибудь в прекрасном агентном завтра, а уже сейчас: агент в этом всём у меня вполне себе ползает.
Мои материалы — не только текст или картинка. Это полевые записи, городские маршруты, старые семейные фотографии, 360-видео, шум улицы, заметка в Obsidian, 3D-скан, gaussian splat, аватар, чат-лог, RAG-база, локальный сервер, голос, который удалось сохранить, или наоборот голос, которого уже нет. Иногда это выглядит как медиа. Иногда как исследование. Иногда как прототип, который приличный человек ещё не показывал бы, но я уже показал, потому что иначе он так и останется жить в папке project_draft_almost_final_31. Я получаю самое большое удовольствие не от того, что «освоил инструмент», а от момента, когда разрозненные материалы внезапно собираются в работающую форму. Когда сайт становится архивом. Архив — миром. Мир — способом встретиться с местом. А место — не фоном, а участником разговора.
Из этого вытекает почти всё, чем я интересуюсь. Меня давно занимает память: человека, семьи, места, города — и то, как хрупко устроено всё, что мы считаем само собой разумеющимся. Очень многое можно потерять необратимо просто потому, что никто не успел это спросить, записать, оцифровать или хотя бы назвать. Поэтому меня так зацепил проект Synthetic Memories студии Domestic Data Streamers, который исследует, как генеративный ИИ может помогать человеку восстанавливать и визуализировать утраченные или незафиксированные воспоминания. Тут важно не «смотрите, нейросеть нарисовала прошлое», а другое: человек успел. Успел рассказать, пока помнит. Успел превратить внутренний образ во внешний след. Успел сохранить что-то до того, как оно окончательно исчезнет. И в этом же месте у меня в голове всегда всплывает Ghost in the Shell: не как просто красивая киберпанк-обоина, а как один из самых точных разговоров о том, что происходит с личностью, когда память, тело, сеть и сознание перестают быть вещами с понятными границами.
Та же логика работает и на уровне территории. я.ты.город. был для меня не просто локальным медиа, а ранней школой авторства: через фото, видео, тексты, маршруты и события я учился смотреть на Вятку как на материал, достойный современного языка и долгой жизни. Из этого потом довольно естественно выросла MetaVyatka — попытка собрать цифровой архив региона и одновременно XR-форму разговора о нём. Здесь мне важны не «вау, 3D», а новые режимы присутствия и сохранения. После выхода статьи 3D Gaussian Splatting for Real-Time Radiance Field Rendering стало особенно ясно, что мы живём в момент, когда даже с неидеальными ресурсами можно собирать удивительно живые цифровые слепки мест, объектов и сред. Не когда-нибудь потом, а уже сейчас. И это реальный шанс не дать локальной памяти раствориться между краеведческим архивом, сгоревшим домом и бесконечной лентой соцсетей.
Поэтому мне важно, чтобы в работах была не только тема, но и конкретный способ действия. Не «я исследую память и город», потому что так можно написать на генераторе artist statement и потом самому же неловко это читать. А: я еду в малый город, снимаю, записываю, сканирую, собираю маршрут, превращаю его в текст, видео, 3D-сцену или базу для ИИ-гида, а потом думаю, как этот кусок реальности может жить дальше. Иногда получается аккуратный проект. Иногда — странная демка. Иногда — папка с материалами, которая ждёт моего богатства, гранта или очередного приступа «а что если».
При этом я не пытаюсь заранее выбрать один медиум и навсегда поселиться внутри него, как человек, который наконец нашёл шкаф и решил, что это судьба. Для одних задач достаточно текста. Для других нужен звук, 360, XR-сцена, агент, локальная база знаний или социальное VR-пространство, где люди могут встретиться не как аватарки в ленте, а как присутствующие существа. Форма вытекает из задачи. И если задача требует одновременно города, архива, ИИ и немного странной виртуальной девочки-гидессы, что ж, придётся жить в этом мире дальше.
Слова «Вятка», «XR», «биеннале» и «архив» вообще-то могут стоять в одном предложении как нормальный маршрут мысли. Хотя, честно говоря, мне нравится, когда это выглядит ещё и немного как ошибка матрицы. В этом есть тёплое ощущение советского ретрофутуризма, планетария, «Тайны третьей планеты» и той старой детской веры, что техника может не только дисциплинировать быт, но и расширять воображение.
Новые медиумы — тоже часть этой истории. Я не застрял в одном формате и не очень верю в жёсткие границы между «настоящими» и «ненастоящими» медиа. Мне нравится рассказывать истории. Когда-то это были тексты, видео, репортажи и локальная журналистика. Потом добавились 360, XR, цифровая сценография, эксперименты в Unity и Social VR. Виртуальные пространства для меня не побег из реальности, а ещё один способ с ней работать — через доступ, телесное присутствие, архив, попытку вернуть утраченное или даже физически невозможное, которое всё равно помогает точнее сказать правду о реальном.
Например, именно Social VR дал мне довольно важный опыт того, как цифровая среда может быть человечнее алгоритмической социальной сети. В VRChat я оказывался на событиях, на которые в офлайне физически не попал бы: на шоу афро-хауса в рамках Raindance Immersive, где японская команда репетировала и выступала в одном виртуальном мире, или на открытиях и метаивентах Inloco Gallery. И это был не «заменитель жизни», а вполне реальный культурный опыт, просто собранный иначе. Исследования последних лет неплохо описывают, почему это работает: у social VR есть эффект воплощённого присутствия и непривычно сильной телесной правдоподобности, особенно когда аватар ощущается как продолжение себя, а не как маска (Human Studies, 2025; Cyberpsychology, Behavior, and Social Networking, 2023). И да, есть данные, что социальный VR действительно может снижать чувство одиночества и социальной тревоги у части пользователей (Scientific Reports, 2023). Мне это и на ощущениях всегда казалось правдой: очень уж странно сидеть в своей глубинке и внезапно танцевать у виртуального костра с людьми со всего мира.
Наверное, поэтому меня тянет и к теме AI-компаньонов. Это сложный и важный узел будущего, и тут нельзя отделаться наивными надеждами, что чатбот всех спасёт. Для меня это во многом личная тема: когда живёшь не в столице, а часть своих контекстов просто не можешь разделить с окружающей средой, особенно остро чувствуешь, как сильно человеку нужен разговорный, внимательный, вовлечённый другой. Исследования здесь уже показывают неоднозначную картину. С одной стороны, AI Companions Reduce Loneliness и другие работы фиксируют, что такие системы у части людей правда могут временно уменьшать одиночество и дать ощущение, что тебя услышали. С другой — более новые исследования показывают, что это не серебряная пуля и что в долгую всё сильно зависит от устройства человека, дизайна системы и паттернов использования (MIT Media Lab, 2025; Technology in Society, 2026). Здесь может рождаться новый тип интерфейса: одновременно ассистент, собеседник, проводник и часть идентичности бренда. Что-то между Джарвисом, Joi из «Blade Runner 2049» и очень странным, но, возможно, полезным будущим. Меня привлекает в этом возможность аккуратной работы — без хайпа и без паники.
Культурные референсы тут тоже важны. Это не список «вот мои настольные книги с пятнадцати лет», а скорее карта созвучий. Где-то я с ними давно живу, где-то просто рад, что кто-то уже хорошо проговорил похожее вслух. Мне важны и «Евангелион», и Plastic Memories, и Ghost in the Shell — каждый по-своему, но все они крутятся вокруг одиночества, идентичности, памяти, тела как интерфейса и вопроса, что именно мы пытаемся сохранить, когда держимся за кого-то. Мне кажется, к физическим и тактильным компаньонам мы действительно подойдём. И лучше бы подойти к этому не с мышлением рынка быстрых дофаминовых костылей, а с нормальной этикой, субъектностью и пониманием, где заканчивается инструмент и начинается ролевая игра, за которую ты несёшь ответственность.
Отдельная для меня тема — открытая и автономная инфраструктура. Не на уровне идеологии, а на уровне быта: Linux, Nextcloud, Home Assistant, Matrix (с Element). Потому что я живу в реальности, где доступ к платформам и моделям может закрыться по причинам, не имеющим никакого отношения к качеству идеи. Для XR мне важен BasisVR — open-source фреймворк, на котором можно поднимать социальные VR-опыты и целые платформы на собственных серверах. На случай, когда нас окончательно отрежут от внешнего мира — или внешний мир отрежет нас. Там, где нужно, я спокойно думаю и про локальный сервер, и про полностью закрытый контур, и про то, как не лишать людей доступа к важному опыту только потому, что у очередной платформы сменились правила игры.
Мне интересны не только проекты «в стол». B2B-задачи, институции, автоматизация — если она правда освобождает, а не масштабирует суету. Убрать рутину, собрать понятный процесс, высвободить внимание, сделать систему мягче к человеку — это достойная взрослая работа. Но мне неинтересно работать против человека. Я не хочу делать инструменты для цифрового мусора, фальшивого участия, серых ботов в комментариях, инфоцыганских воронок, дешёвых манипуляций и машин по выжиганию внимания. Один и тот же набор технологий может либо помочь оживить семейную фотографию, архив города или память о доме, либо сделать очередной конвейер дипфейков, давления и имитации. Мне интересно первое. Второе — нет.
С этим связана и моя настороженность к платформенной логике современного интернета. Я порадовался, что есть такие тексты, как The Filter Bubble, The Chaos Machine и Technofeudalism, — они помогают назвать проблему. Алгоритмические ленты, закрытые экосистемы и облачные феодалы давно уже не просто «удобные сервисы», а среда, которая формирует, что ты видишь, чего не видишь и как вообще представляешь себе мир. Мне хочется работать на более свободные и осмысленные режимы цифровой жизни.
Если совсем коротко, меня интересуют связи, вытекающие одна из другой. От разобранного магнитофона — к пайке. От пайки — к компьютерам. От компьютеров — к музыке. От музыки — к медиа. От медиа — к городу. От города — к памяти. От памяти — к XR. От XR — к AI. От AI — к вопросу, как вообще не потерять человека внутри всего этого будущего.
И да, наверное, поэтому у меня хватает времени много думать, иногда что-то даже делать и экспериментировать с довольно странными связками. Исторически я шутил, что это потому, что у меня нет жены и детей. Шутка рабочая, хотя и с лёгкой горечью. С другой стороны, именно в такой точке жизни у тебя и появляется шанс в 32 года всерьёз примерять на себя очную магистратуру в другом городе, пересобирать маршрут и проверять, насколько далеко тебя вообще может завести собственное любопытство.
Поэтому мне хочется работать с проектами, где есть не только ТЗ, но и нерв. С музеями, культурными институциями, городскими проектами, исследовательскими командами, продуктами на стыке XR и AI. Где технология помогает помнить, чувствовать, понимать и собирать более полную версию себя и мира. Где у будущего есть человеческое измерение, а у пользы — форма и достоинство.
Если меня спросить о принципе пребывания на планете Земля, ответ будет довольно простой: хорошо бы делать так, чтобы благодаря тебе она не становилась хуже. В масштабе подъезда, города, команды, сервера, архива, проекта, интерфейса, разговора. Мне, видимо, и правда хочется работать именно с такими технологиями, после которых у человека становится больше памяти, свободы и чуть больше жизни.